Жестокость войны или свирепость ее вождей

VK VK VK VK

Почему-то большой гуманист Эрнест Хемингуэй прямо не осудил в своем романе «Прощай, оружие!» итальянские заградотряды, действовавшие в Первую мировую.

Мы много, много раз читали, слышали о сражениях Великой Отечественной, о подвигах наших бойцов и командиров, эффективности советского оружия, о тяжелых страданиях и жертвах народа, а в последние годы – о жестокости Сталина, Жукова, вроде «забрасывавших врага трупами». Перед нами прошли миллионы страниц трагической мировой эпопеи. И пусть множатся эти страницы – на них держится людская память о цене Великой Победы!

Однако вот что меня настораживает: почему-то среди этих миллионов страниц, сцен кинофильмов почти нет объясняющих эту самую «жестокость» Сталина – Жукова. Я не имею ввиду тех беглых комментариев, указывающих на исключительно тяжелую обстановку, вероломство фашистов или спасительную твердость советского руководства. Но мне очень не хватает исследования психологии вождей войны, внутренних мотивов их решительных и затратных, с  точки зрения человеческих жизней, действий. Что – они отличались болезненной свирепостью и без сожаления отправляли тысячи, миллионы в пекло сражений?

Зная себя и себе подобных, живущих в более менее спокойное и сытое время, попробую вопросить: способны ли мы из своего благополучного далека объективно оценить поведение людей в тяжелые и трагические дни, когда на карту была поставлена судьба советского народа, не переносим ли на те грозные и решающие годы свой сегодняшний гуманизм, который нам теперь не стоит большого напряжения? Я, сегодняшний, скорее всего не смог бы послать хотя бы батальон солдат пусть  не на верную смерть, но вполне вероятную. Хотя, между прочим, я бывший майор запаса, проходил срочную службу в погранвойсках.

Да, я, сегодняшний, не смог бы. А «тогдашний», скажем, образца 1941-1942 годов, наверное, не задумался бы. Потому что гуманизм во время войны имел несколько иные измерения, другие масштабы: ценой сотен тысяч жизней спасти весь народ, да и мир тоже. Наверное, без колебаний поднял бы батальон на прорыв ленинградской блокады, из-за которой гибли сотни тысяч мирных жителей, или навстречу фашистам под Москвой 1941-го.

Однако послать сотни тысяч на смерть я и тогда бы, думаю, не смог, – и не только из-за ограниченности военных талантов – не тот тип нервной системы. И очень хорошо, что во время великой войны находились люди с иным типом этой самой системы, иным уровнем сознания, духа, социальной ответственности, которых отобрало время жестоких испытаний. Думаю, ими двигала не патологическая жесткость, а действенное чувство долга, которое они умели примирить с жалостью. По многим сценам из книг и фильмов мы можем только догадываться, что Сталин, Жуков испытывали страшное напряжение, принимая решения, влекущее гибель тысяч людей, или выслушивая доклады о тяжелых потерях, но теперь никогда не узнаем, что именно они тогда думали. А самое важное, что бы ответили на сегодняшние обвинения людей со слабой нервной системой, живущих в постсемидесятилетнем благополучии, да еще антисоветски, а то и русофобски настроенных.

Да, теперь нам не дано установить психологическое состояние военных вождей, воспроизвести его, как говорится, «в подлиннике». Но в памяти людей наверняка отыщется немало фактов и признаков, по которым можно хотя бы приблизительно понять их умонастроение, проверить, если так можно выразиться, уровень сострадания народу.

В 1963 году, в разгар политического преследования Сталина, я приехал в Москву, поступать в столичный вуз. Остановился у тети Клавы – фронтовички, которая пошла на войну «назначенным добровольцем». Назначенным – потому что в райкоме комсомола сказали «надо», а она не отказалась. Тетя попала в морскую пехоту. Вернулась живой, вышла замуж за моряка Ивана Матросова, с которым служила в одной части.

Первое, что я увидел в ее квартире на улице Никитинской, 33, – большой портрет Сталина, который стоял на комоде рядом с телевизором, то есть на самом видном месте. Осторожно спросил: почему? Ведь он теперь почти антигерой.

И тетя Клава поведала мне свою историю, благодаря которой образ вождя предстал в несколько ином свете. Когда она выучилась на пулеметчицу и уже готова была идти в бой, командир части выстроил подразделение и зачитал приказ Сталина. Смысл его: женщин в бой без крайней нужды не посылать.

Но зачем Сталину понадобилось сначала призвать девушек в самую что ни на есть боевую часть, дать им бойцовскую подготовку, а потом задвинуть в резерв? Конечно же, он думал о сохранении жизни комсомолок-добровольцев. Думал и о судьбе молодых парней, которые недолюбили и могли вовсе потерять надежду завести детишек. По-моему, у тети Клавы получилось точно по неведомому пока замыслу вождя. Она полюбила кудрявого красавца-моряка и еще до конца войны беременной была мобилизована из армии. Приехала к его родным в Можайск, где и родила сына Ваню. Тут вам и щадящее отношение к людям, и забота о продолжении их рода.

А вот что произошло во время войны в семье моей жены. Ее  мать сильно покалечилась, попав под телегу, которую разнесли испугавшиеся чего-то лошади. Бабушка моей жены написала Главнокомандующему. Конечно, не он сам рассматривал послание. Но, как видно, такой была установленная им практика: мужу моей тещи сразу же дали десятидневный отпуск, чтобы он смог посетить пострадавшую супругу. Тот приехал в глубинное село Ташлу, поддержал жену. Да и сам подлечился: из-за окопной жизни ноги у него опухли от чирьёв, так, что пришлось разрезать голенища, а потом по соседям искать новые сапоги.

Это, конечно, говорит о чисто человеческой настроенности вождя и обратной связи со страдающим населением. А у Владимира Карпова мы находим парадоксальный пример сохранения людей в результате применения интенсивных военных технологий. Георгий Жуков, как свидетельствует искушенный в военном искусстве писатель, использовал принцип подкалиберного снаряда: сначала на прорыв бросались штурмовые подразделения, гибель которых носила массовый характер, потом в дело вводились войска, развивающие наступление. Благодаря успеху такой тактики, по признанию аналитиков, у прославленного полководца в конечном счете было меньше потерь. Простые солдаты откуда-то знали эту неизвестную тогда статистику и ценили Жукова.

Я родился в победном 45-ом, успел пообщаться с фронтовиками, прежде всего с тремя своими дядьями, вернувшимися с войны живыми. Никто из них никогда не говорил о какой-то свирепости командиров или специальной практике забрасывания трупами. Все было как всегда: и успехи, и ошибки, и нераспорядительность начальства, приводившие к лишним потерям. На войне из этого не делали выводов о кровожадности комсостава. Так же, как не рассказывали нам о заградотрядах, якобы стоявших с пулеметами прямо за спиной атакующих целей. Как известно, у этих отрядов были несколько иные задачи, в частности отлавливать дезертиров, бегущих в тыл. А это была реальная проблема. Не Сталин с его приказом «Ни шагу назад» придумал ставить заслоны на пути трусов. Перечитайте «Прощай, оружие» Хименгуэя. В 30-й главе повествуется, как заградгруппы итальянских карабинеров выхватывают из толпы беженцев офицеров, отступающих вместе с рухнувшим фронтом, и тут же расстреливают их, можно сказать, без суда и следствия. Это было в Первую мировую, когда еще соблюдались некие гуманные начала. А во вторую, благодаря действительно свирепому Гитлеру, взявшему курс даже на истребление неугодных народов, война несравнимо ожесточилась. Потребовалось и наших людей повернуть лицом к этой реальности, вызвать у солдат боевую злость. И еще неизвестно, где они несли большие потери: выполняя приказ Верховного «Ни шагу назад», жертвуя собой ради Отчизны, или отступая в беспорядке и попадая в котлы, в плен, в немецкие концлагеря смерти.

В одном я не могу понять вождя. Зачем ему понадобилось подвергать вторичному остракизму бывших советских военнопленных спустя несколько лет после войны? Во время боевых действий – понятно: культ презрения делал невозможным любые оправдания плена. Но вот закончилась война. Мой дядя Николай Петрович Швец вернулся домой – исхудавший, деморализованный дознавателями фильтрационного лагеря, в рваненькой беушной форме. Во время войны он закончил ускоренный курс десантного училища, получил звание младшего лейтенанта. За первую операцию в тылу врага был награжден орденом, который до поры до времени осел в каком-то архиве. Во время второй вылазки десантная группа, преданная калмыкскими националистами, была окружена фашистами и почти вся погибла. Дядя Коля, верный правилу – десантники не сдаются – уже считал пистолетные выстрелы, чтобы последнюю пулю пустить в себя, как это сделал лежавший слева от него товарищ. Но вдруг рядом разорвалась граната, осколком в боку дяди вырвало кусок мяса, он потерял сознание и оказался в плену. Потом я видел след от этой страшной раны, когда мылся вместе с дядей в бане.

Его, вопреки уверениям «наставников» фильтрационного лагеря, с радостью встретили родные. Как бывшего офицера, пригласили в родную школу – преподавателем военного дела. И все у него стало налаживаться. Но тут грянул второй акт психологической травли бывших пленных. На одном из педсоветов встал его товарищ(!), учитель математики, и вкрадчиво задал вопрос: «Можем ли мы доверять воспитание детей человеку, побывавшему в плену у фашистов?»

Директор благоволил военруку, но был вынужден прислушаться к «общественности». Дядю уволили из школы, он стал работать токарем в механической мастерской совхоза. Но и там его унижало начальство, лишая бывшего фронтовика заказов – политпсихоз проник и сюда. Неунывающий кудрявый красавец-гармонист заметно сник.

Выручила Николая Петровича целина. Он уехал с семьей в новый кустанайский совхоз, стал лучшим комбайнером района. Военкомат разыскал  в архивах его боевой орден, а вскоре к нему добавился орден Трудового Красного Знамени. Коллектив совхоза избрал дядю председателем рабочего профкома.

Пишу эти строки, пробуя понять причины и психологию послевоенной жестокости. Они, на мой взгляд, были вызваны уже ничем неоправданным жестокосердием, замешанном на страстях узкой группы.

 

Владимир Никитин,

заслуженный работник культуры РФ.

г. Оренбург